ПРЕДТЕЧА

Людмила Загоруйко  27 июля 2016 22:57  89130224 0131513

В этот дом мы перебрались, неся нехитрую поклажу в руках: узлы и узелки, тумбочки, этажерки и табуретки. Путь был недлинный, с начала улицы - в её конец: из мрачной хибарки в глубине ворот напротив первой аптеки, где над хлипкими строениями нависало нарядное трёхэтажное здание, застилающее всему нашему двору свет и солнце. Мы вырвались, дети подземелья, на волю и свет, c задворок главной городской улицы, мгновенно забыв пыльные мельничные пространства, на которые выходили наши трущобы, канализационные люки у входной двери, запахи плесневелых стен и дикой ромашки, чудом растущей на клочках земли. Собственно, мы переехали совсем недалеко, в конец улицы длиной в сто метров, не больше, но уже в роскошный большой дом рядом с другой центральной аптекой. С этого дня у бывшего фронтовика, в мирное время «государственного хлебного инспектора», и его жены домохозяйки, началась иная жизнь. Луганск, Умань, Ужгород. За пять с небольшим лет второй переезд.И куда? В самую западную точку Союза. Что там? Как там? Совсем новая область на карте Украины. Бабушка волновалась и ехать не хотела. «Так надо» - сказал дед, и они снялись с места. Член парии, бывший двадцатитысячник. Иначе не мог, твёрдо верил, что во благо и поехал поднимать сельское хозяйство новой области.

Понемногу обживались. В квартире появился диван, гордость нашей бабушки и спальное место для меня, внучки, потом большой ламповый радиоприёмник. Он шипел, как живое существо, и бабушка, чтобы подчеркнуть его значимость, особый социальный статус, вышила гладью большую салфетку с зубчиками лепестков. Салфетку положили на новую массивную тумбу с круглыми боками, приятно обтекаемых форм, сверху поставили приёмник, и несколько раз в день, ритуал, сметали с него пыль. Бабушка спала на железной кровати с никелированными шарами. По утрам, когда она уходила на кухню хлопотать, я изменяла новенькому дивану, быстро шмыгнув в ещё не остывшую от её тела постель, чтобы понежиться, утопая в перинах и подушках, покачаться на сетке, подышать родным теплом, и оттянуть миг вставания. Ох уж это детство! Маленькие хитрости и забытые тайны.

Мы тайком лазили на чердак, извлекая из куч, беспорядочно брошенного враз исчезнувшими из жильцами, крама удивительные вещи. Это были книги в благородных переплётах, написанные по-венгерски и латиной, медные подсвечники, потемневшие латунные ручки, изящные пузыри-бутылки. Боже, чего там только не было…
У соседки бабы Нали гостиная – настоящий музей: изящный книжный шкаф на маленьких ножках, на всю стену резной буфет в благородном мерцании зеркал и стёкол с множеством шкафчиков, ящичков тайных и явных, добротный стол с шестью стульями и люстра в том же ключе, свисающая с потолка. Мебель глянцевая, чёрная, и по радостному утверждению соседки, трофейная, оставшаяся от бывших жильцов, не то эмигрировавших не то сосланных сразу после прихода в Закарпатье советских войск, иными словами, дармовая. Как тут не радоваться, уникальный антикварный гарнитур и ты его полноправный владелец. Над историей его происхождения и смыслом преемственности никто не задумывался. К имуществу никто особо не прикипал, да и не было его ни у кого. Война научила обходиться тем, что вмещалось в чемодан.

У подруги Жени, диваны и кресла ярко-алые (тоже от «бывших») потолки с лепниной и распашные четырёхполосные двери из зала в спальню, через которые виден профиль резиденции в ореоле неба. Из Женькиной царской квартиры, где всё не признавало нас и отторгало, ну золушки, дети оккупантов, не признанные, нелюбимые, мы с облегчением перебирались на самый первый этаж, вровень с уже загаженным совковым гастрономом, внутренним двориком. Там, в коморке, почти без дневного света, где узнаваемо пахло сыростью, а значит бедностью и безысходностью, ютилась семья бывшей консьержки дома, Юлишки ныни. Бесшабашный Васька, наш герой и друг, её внук. У Васьки русский отец, мадьярка мать, и по сему он свободно вписывался в ужгородский социум. Свой для одних и для других. Юлишка ныни, совсем старая, слепая, помнившая ковровые дорожки в парадном, нас пугала. Другое дело Васька. Он зимой и летом ходил по мраморной крошке лестниц дома босиком, таскал нас по дворам и подворотням, заставлял подниматься на замковые стены, есть копеечную тюльку с чёрным хлебом, одним словом, опекал. Мы с Женькой слушались его беспрекословно. Предводитель. Мне хотелось быть мальчиком, делать всё как Васька, ловко, блестяще, грациозно и нахально.
Летом мы лазили на крышу. Пыль и зной чердака бил в нос, кружил голову. Мы карабкались по хрупкой деревянной лестнице, потом на площадку, с середины которой через пыльное стекло был виден весь лестничный шаг, потом ещё выше, уже по короткой лестнице, пригнувшись, открывали люк… и становились невесомыми. Ветер не щадя трепал юбчонки, звал, жарко обдувая тело, солнце казалось почти рядом. Мы притихали. Смотрели на терракот крыш, островки зелени и сине-бледную дымку гор, как обрамление пейзажа. Под нами, в размётки улиц и площадей двигались игрушки-люди, блестела чешуя реки, и чтоб этот весь мир не распался на части и не исчез, был вечно реален, видим и осязаем, его держали, как стражники, окружив со всех сторон, мощными мазками-акцентами, соборные шпили.

В доме ещё ютились в коммуналках. Ещё народ не разжирел и был контактен и в меру доброжелателен и в меру завистлив и отзывчив, словом, люди как люди, ничего особенного, но со своим бытом, своим размеренным неспешным ритмом и даже запахами.

Два раза в году на Пасху и Рождество, тогда говорили на майские и Новый год, другие праздники только подразумевали, бензином мыли паркет, потом натирали мастикой. Мытьё полов, распахнутые окна, в которые уходили сильные бензиновые пары, сложности с полом, чтоб паркет под воском мастики мерцал и отливал сотами, густотой мёда, чтоб тряпкой шерстяной, и легко по кругу небольшими частями, натирался и оживал, дышал свежестью, новизной и радостью. Откуда эти рязанско-тамбовские тётки, осевшие в доме на правах новых хозяев, узнали, вынюхали, эту диковинную технологию? Легко освоив, они хвастались одна перед другой ухоженностью паркета, его блеском. Лак облегчил жизнь, но ушли ритуал, традиция.

На смену этим сильным запахам приходили другие: дрожжевого теста, жареного мяса. Пекли сами, тесто ставили затемно, долго над ним колдовали, потом угощали.
«Мать, родная, тебе полевые цветы» - это наш дед в чесучовом белом костюме в соломенной, по-хулигански набекрень, шляпе с цветами для нашей бабушки на вытянутой руке, торжественным, «солдатским», по определению самого деда шагом, широко и на прямых, не согнутых в коленях, ногах. Марширует по балкону раз-два, раз-два. В букете васильки и колоски пшеницы. Бабушка встречает чудачества деда сдержанно. Дедуля у нас любитель пропустить в магазине «Карпаты» не один стаканчик крепачка и предусмотрительно прихватить с собой бутылочку, поддерживающую ночное бдение. Для меня у него - конфеты «Детское счастье», которые я не люблю, но ем, чтоб не обидеть деда. Дед, не спеша, обдумывая, где на этот раз разместить заначку, засовывает в кафельные печки, благо в комнатах их две, бутылки с крепаком, чтоб бабушка не нашла, и подмигивает мне, заговор на двоих, мол, не продай. Для прочности нашего союза - наливает немного на пробу. Мы с дедом втихую прикладываемся к стаканчику, он - к большому, у меня - напёрсток, но деда я всё-таки закладываю. Подлая женская солидарность. Дед знает, но зла на меня не держит. У бабушки он второй муж. Мой настоящий дед погиб под Сталинградом. Я твёрдо уверена, что кровный дедуля, к крепаку так рьяно бы не прикладывался. Он у нас благородных кровей. Слово кадет для меня даже не информация, а неиспользованный пароль к тайне нашей семьи. Что с ней случилось после революции, мы не знаем. Единственный участник событий, сучок на генеалогическом древе, который мог бы пролить свет на тайну, лежит на Волге в братской могиле. У нас, как доказательство, примета, по которой можно только распознать породу, - старинный дагерротип, с которого строго смотрит добротная крупная женщина с внушительным кулоном из золота на груди. Свекровь нашей Кати» - подписывает фото в алкогольном сумбуре наш дед. Среди надписей есть приблизительно такие: «Бог его знает кто это, наверное, знакомые той одинокой киномеханнички с Катиной работы. Ну и рожи». По надписям к фото я могу определить, кто есть кто.

Молодец дед. Это вам не SMS, а живой витиевато-изощрённый почерк давно ушедшего чудака. Если бы не дед, не его алкогольное брожение в мозгу, многое так бы и кануло в лету.

«Дети в школу собирайтесь, петушок давно пропел». Как не нравились мне эти вопиюще громкие сигналы живого будильника. И уже в кухне жарко натоплена печь «перемога», пышет картошка на тарелке, называемая сегодня картошкой по-китайски. Разнообразия блюд по бедности не было, приходилось создавать словесные. Дед наказывает в напутственном слове в школу, принести полный портфель пятёрок. Никогда не целует, но обязательно говорит: «С богом», легонько подталкивая к выходу, лети мол, птичка. Помню его растерянное лицо, перепутав классы он всё родительское собрание слушал жалобы классной руководительницы на чужого ребёнка, взяв с перепугу ответственность, явно уже ничего изменить было нельзя, влип так влип. «Ваша девочка?» «Моя». Он обречённо покорно слушал час, а может два, мечтая вырваться на свободу и хлебнуть на радостях избавления крепачка. Ошибку он понял, но ради меня,- скажут непутёвый дед, - не признался, и вёл себя как на войне, приняв огонь на себя за всех хулиганистых и непокорных девчонок. Я была из них. Какая же разница за кого получать? Он всегда слышал, как я бегу по лестнице из школы, почти одновременно открывал входную и дверь в туалет, как вратарь принимал на себя летящий по коридору в никуда портфель и ликовал. Молодость рядом! Он защищал меня от бабушкиной тяжёлой руки, закрывая своим тщедушным в сорок восемь килограммов телом, знатно чихал по нескольку десятков раз подряд на весь подъезд, разбавляя, громовые чихи, виртуозным тяжелым матом, убегал из дому, когда бабушка топила ещё мокрых котят, называя её грешницей и убийцей, таскал меня за собой по элеватору, заставляя пробовать зерно на вкус, отпаивал рассольчиком после университетских вечеринок и подружкиных свадьб, словом, был незаменим, капризен, вздорен, вечно пьян и вечно неуёмен.

Стирка в доме тоже была коллективным явлением. На чердаке - своя прачечная с котлом, цементными полами, скамейками и шайками. Процесс был долгим и обстоятельным. Бельё с вечера замачивалось в больших корытах, которые назывались балиями, потом вертелось в круглых машинках, «белое» обязательно вываривалось, потом всё полоскалось в тех же балиях, выжималось и аккуратно вывешивалось на жарком чердаке: белое к белому, маечка к маечке. « Как по нотам» - метко констатировал наш острый на язык дедуля и благосклонно помогал бабушке полоскать и развешивать. Но не дай бог кому-то отступить от этого нотного порядка! «Не хозяйка» - баба Наля была категорична и нерадивая соседка сразу же получала по заслугам. Летом прачечная использовалась и как семейная баня, горячей воды в котле было вдоволь, шайки под рукой, плескайся в удовольствие. Потом бабушка шла вниз и предлагала соседям баню, не пропадать же оставшейся тёплой воде. Дом наш квадратом. От квартиры к квартире – узенький внутренний балкончик всегда в буйной зелени. От двери к двери – метров четыре, пять. Кухонные окна – тоже на внутренний балкон. Сразу за балконами-тропинками, колодец внутреннего дворика. Квадрат не завершён. Балкон обрывается у дверей квартир (на втором и третьем этажах) и глухая стена дома, унылая и громоздкая, нависает над ним. Тупик. Зато поднимешь голову и шапка неба в квадрате дворика обозначима и зрима.

Всё на виду, как в коммуналке. Вышел или просто выглянул. Кто идёт? Он идёт. И когда и с кем, и как, и при каких обстоятельствах. Все про всех знают. Всю подноготную: про детей, родителей, как умер, как жил. Словом, сор из избы вынести можно. Но не выносят. Понимают. Жизнь не так коротка, как кажется. Всякое может случиться. 

В летние знойные дни дом затихал. Ни души. Разомлев после бани, бабушка накручивает на голову тюрбан из банного полотенца, вторым повязывает бёдра и полунагая, гордо выставив внушительную голую грудь, идёт к бабе Нале. «Ступай купаться» - строго говорит она и для большей убедительности подбоченивается и выставляет ногу, как будто вот-вот пустится вприсядку. Вылитая кустодиевская купчиха, румяная, крепкая и крупная, без «драглей». «Борисовна, что ты» - всплескивает баба Наля в ладоши, и они дружно и радостно хохочут. Бабушка, бесстыдно не прикрытая, величаво медленно идёт назад по балкону. Бёдра плавно ходят, вся она монолит, богиня, и я тихо с лёгкой завистью вздыхаю. Куда мне до неё, не та порода – размен рубля на мелочь. 
При такой плотной жизни, да ещё пролетариев, без скандалов не обходилось. Гоняли, не уместив ярость в квартире, по балкону жён, кляли соседей и даже вступали в рукопашный бой – всё тоже на виду, на балконе. Кино, как кино. На то оно и домашнее. В трудную минуту, забыв про обиды и лёгкие ранения, полученные в честном рукопашном бою, помогали. Похороны и поминки были общим святым делом. Дом хлопотал, пеклись пирожки, жарились котлеты, варился холодец. Суетились до поздней ночи, вспоминая ушедшего «не злым, тихим словом», сочно смеялись, ведь вместе, и не твоя ещё очередь, то есть, пронесло, живые, и есть о чём вспомнить, и о чём поговорить, а значит, посмеяться. 

Бабушкина подруга Наля из тех, кто всегда в курсе чужих дел. И неизвестно кем она была больше - подругой или тайным врагом-конкуренткой в состязании на тему: у кого лучше: обед, белоснежней бельё, покладистей муж, счастливей дети, и дальше по цепочке, внуки. Дядя Миша, муж подруги, безусловно, вызывал зависть всех жён в доме. Фигура. Первый в послевоенной истории начальник Ужгородского аэропорта. Он был добрейшим человеком, играл по вечерам на гармошке прямо у входа в квартиру, называл жену милкой и был настолько непритязателен, что на отсутствие в положенное время обеда на столе, реагировал мирно и с шуткой. Он так и ушёл тихо, чтоб не доставить беспокойства семье. Она постучала нам в окно ночью, и мы всё поняли, открыли двери и коротали с ней ночь до утра, чтоб не одна, чтоб за чашкой чая с сахаром в прикуску. Утром она тихо ушла по балкону хлопотать. И всё было без лишних слёз и слов, но торжественность и таинство и даже величие смерти в этих односложиях и разговорах полушёпотом, как будто ни о чём, чтобы не спугнуть НЕЧТО, присутствовали, были сохранены и соблюдены. Откуда это у них? Ведь полуграмотные русские бабки войной вымученные, лишениями замордованные, но крепкие как лесные орешки, словом, бывалые. Как пришли они к знанию и мудрости, простоте и щедрости? И я поняла, и увидела, и запомнила их такими в ту ночь.

Повзрослев и заметавшись во взрослых хлопотах, у меня уже рос первенец, я вдруг увидела на балконе бабу Налю пожелтевшую, безучастную ко всему. «Скоро умрёт - сказала я дома – она похожа на смерть». Действительно, бабушкина подруга вскоре умерла. Её единственная дочь и внучка жили в Минске. С пропиской внучки они не успели на два часа. В какую-то важную тогда контору весть о смерти главной квартиросъёмщицы просочилась мгновенно. Всё. Не было тогда приватизации. Бабушка моя переживала, но не забыла прихватить под фартук в разгар поминальной беготни из кухни в кухню, любимую Налину чугунную сковородку. «Не будут же они её в Минск тащить» - сказала она даже не мне, а так, в никуда. Наверное, оправдывалась перед приятельницей за содеянное.
Я не ответила, промолчала. Только вдруг вспомнила, как в долгие зимние вечера, когда бабушка поздно возвращалась с работы из своего кинотеатра «Москва», баба Наля и наш дед пекли в золе кафельной печки картошку к позднему ужину. В жарко натопленной комнате ставили широкий табурет, накрытый белоснежным льняным полотенцем. На нём чудом умещались миска со знаменитой бабушкиной квашеной капустой, хрустящей, облитой ароматным подсолнечным маслом, доставленным оказией с Украины, и присдобренной злым зимним луком, кастрюлька с картофельным лакомством и даже тарелки. Дождавшись хозяйку, мы усаживались вчетвером вокруг табуретки и пировали. Расходились спать не сразу, обязательно чаёвничали. А уж потом… Ну спёрла она эту сковородку. Подруги же. А может, конкурентки и в мире ином. 

«Уберите из подъезда уголь. Сейчас невеста выйдет» - голосила в парадном нашего дома ещё одна, но уже эпизодическая в моей жизни, бабушка моей подруги Людмилы. То, что в день моей свадьбы в магазин «Карпаты» как раз привезли гору угля, и не собирались его убирать, я узнала намного позже. И что это плохая примета баба Мотя просветила меня тоже не сразу, боялась сглазить, но не удержалась. И разгребаю этот клятый, уже виртуальный, уголь я всю жизнь. Не уберёг всё-таки дом. А может, и не любил он меня, а просто терпел. Не те корни, не австро-венгерские.

Только через годы я поняла кто мы такие в этом доме: завоеватели с чуждой культурой, способом жизни, устоями и нравственностью. Чужаки, чужинцы. Наверное, он нас никогда не любил. Но я его люблю. Безответно, тихо и печально. Здесь прошли золотые мои годы. Отсюда - в детский сад, первый раз в первый класс, на два свои выпускные, под венец, в роддом. Отсюда – провожала в последний путь родных. А ты, так ли безучастен и неопределён, так же ничего не значишь в моей судьбе? Нет, и ты внёс лепту, определил что-то своё во мне, ведь какие крыши, и получился-таки характер, не вписывающийся в норму, а что такое, норма?
«Бог создал, и модель забросил» - чётко определила когда-то стержень моей негибкой натуры бабушка. И как в воду смотрела. Правда, мои дорогие не признанные и потерпевшие от меня мужчины? Через годы я не испытываю к вам ничего, даже обиды. Пустота. Без воспоминаний. Без комментариев. Только иногда, как элемент сюжета – выпущу и обсосу в деталях ситуацию, обыграю в слове, добавлю от себя и наслажусь. Прекрасно. Хорошо прекрасно и плохо прекрасно. Жизнь, обыгранная в сюжете, – наилучший способ релаксации. 

Впервые свою чужеродность я почувствовала ещё в школе, когда первого ноября наш город сливался в одну яркую нарядную гомонливую толпу и шёл на кладбище. У них были могилы – у нас не было ничего. Дети без прошлого, перекати-поле. Но мы шли тоже. Были причастны. Смотрели на зарево мерцающих свеч, слушали реквиемы, торжественно-спокойный голос отца нашей сокласницы Иры, льющийся через микрофон над Кальварией. Меня тянуло сюда, как магнитом. Школа была рядом, мы бегали на кладбище на переменах, коротали среди надгробий сорок пять прогулянных минут, зубрили на лавочках, поставленных, чтоб скоротать минутку над родной могилой, уроки. Когда в самый разгар событий в Чехословакии, тут появились свежие холмики с обелисками, мы поняли, что свои, такие же, как мы, безродные, и прикипели к этим могилам. Под холмиками лежали почти наши ровесники зачем-то погибшие на чужой земле. Было страшно. Очень страшно.
«С тобой невозможно ходить, тебя все помнят»- сказал однажды чуть с обидой мой красавец-поклонник. Он был молод, животно роскошен и это было его единственным неоспоримым передо мной преимуществом. В тот миг я недовольно и безрезультатно пробовала открыть окно и войти, перепутав его с входной дверью. В хаосе нагромождения киосков на привокзальной площади, двери и витрины путались и сливались. За мной, застыв в оцепенении, из аквариума-киоска наблюдала перепуганная рыбка-продавщица. Мне нужна была всего лишь жвачка, и она была там, за витриной, я не могла осилить фальшьдвери, злилась, пенилась, наконец, постигла тайну лабиринта и нашла вход – выход. С тех пор женщина мне всегда приветливо улыбалась и здоровалась, понимающе переводила с меня взгляд на красавца-поклонника. 

С женщинами мне было проще. Каждая на своей волне, наши диапазоны никогда не совпадали и не мешали друг другу. Мужчины пытались вклиниться, испортить чистоту звучания. Помехи были не позволительны. Я переставала слышать себя. Нет, мужчины необходимы мне, как воздух. Без них, ни вдохновения, ни стимула, ни радости нового платья, ни положения в обществе, ни, наконец, детей. Но спрашивается, зачем им так надо нарушать дистанцию? Только справа по борту - и на расстоянии. Иначе, аварии не предотвратить. Они не понимали. И тогда я говорила на понятном им языке, признавалась: «Я лесбиянка». Они не верили, но, осторожничая, со временем отползали в тень. В финале - необузданное ликованье. Попался. Споткнулся, как на банановой кожуре, поскользнулся. Шалость, пасс от меня к нему, приобретала черты необратимой пошлости. Пошлые мужчины меня не интересовали. Мой очередной муз, (от слова муза) заманенный в дом сложными переговорами с обещаньем борща и чего-нибудь вкусно-экстравагантного, - однозначно понятный путь к сердцу мужчины, - увидев меня в ореоле стен, сразу сник и подувял. Дом, моя единственная в жизни опора, символ материальной стабильности, был безмолвен, но красноречив. В него вложены вся моя фантазия, размах и широта натуры, целое состояние и вся сила любви. Обустроен и блестящ, он вне конкуренции, мой неодушевлённый мужчина, мой дом, моя крепость. И муз почувствовал эту свою неконкурентно спроможність и отступил. А может, в доме моём живёт со мной душа в душу маленький защитник, домовой? А, муз? 
То, что мужчины друзья-враги я поняла с пелёнок. Мой грешный дед любил вышагивать по городу с коляской, в которой мирно сопела я, но естество его в тот момент всегда раздваивалось. Безобидное гулянье с младенцем обязательно заканчивалось посещением культовых мест. На Корятовича, где когда-то был хлебный магазин, в те времена разливали. Оставив коляску перед входом, он, прикрываясь газеткой, чтоб не узнали и не донесли, проникал в тёплую прокуренную пивнушку, и замирал над стаканчиком красного. За первым стаканчиком следовал второй. Дед вознаграждал себя за роль няни. Он благоговел, цедил вино медленными глотками, задерживая его на языке, подталкивал к горлу, короткими спазмами опускал. Кадык ходил, обозначая путь, а палец, как дирижер, акцентировал, извне помогал осуществить этот нелёгкий извилистый и тернистый путь сладковато-хмельной жидкости. Дед театрально поднимал сложно-изогнутый указательный палец и говорил: «Что туда - не грех, что обратно - грех». Потом он вступал в беседы и забывал. Забывал про коляску, спящего на холоде ребёнка и грозную мстительницу бабушку. Но однажды его поймали с поличным. В пивнушку ворвалась толстенная тётка, разбавив и удивив дружную мужскую компанию не только катастрофически мощными формами, но и громовым гневным голосом. «Эй, вы» – кричала она, и лицо у неё сразу стало пунцовым, как после стакана красного, так что все благосклонно к ней отнеслись и даже приняли за свою, добродушно решив приобщить к полезному делу. Исключением был дед. Он понял, что время беспощадно течёт и изменяется слишком быстро и он за ним не успевает. Тётка показывала на дверь, привлекая внимание присутствующих к заходящемуся в крике беспризорному ребёнку. Дед выскользнул, ещё только её крик разрастался, взмахнул газеткой-щитом, прикрылся, и был таков.

По запаху городских пивнушек я безошибочно угадывала их место расположения. Первая, самая популярная, на Кресте, это потом знаменитый «Ключик» так безвозвратно ставший воспоминанием. Здесь стояли в ряд разливочные слоны-автоматы с пивом и вином. Цементные полы в пивнушке в непогоду и слякоть были до отвращения грязны, но обязательно присыпаны древесной стружкой. Запах мокрой стружки, соединяясь с винно-пивными парами, сшибал наповал с ног сразу при входе. К нему привыкали сразу и уже потом ничего не чувствовали. Я терпеливо ждала деда, изредка теребя его за рукав, и, чтобы было не так скучно, канючила конфеты. Мы ходили к ботаническому саду. Там, в спине горы, за неброскими железными дверьми, извилистыми улочками тянулись винные подвалы. Было полутемно, пахло кислотой вина, мокрым деревом и прелостью, стоял густой не то дым, не то пар. Мы вели двойную жизнь. Дед – тайную, я – явную. Другой - у меня не было. Своё и моё неправедное поведение дед искупал. Так у меня появилось заграничное капроновое платье, источник всеобщей зависти девочек в садике, трёхколёсный велосипед и голубое драповое пальто, сшитое на заказ. 

Бабуля наша была строга и всегда в хлопотах. Она гоняла деда, закармливала меня до неприличия, мыла, драила всё, что реагировало на тряпку и щётку, закладывала соленья, варила варенье, пела, держала огород в районе Боздошского парка, причитала и сетовала на жизнь, проклинала день и конкретное место (памятник Ленину в Луганске), именно там она встретила деда, и плакала, вспоминая, как дед спас в сорок шестом две семьи от голода: нашу и её младшей сестры.
Бабушка то ли в знак протеста, то ли следуя необъяснимым порывам своей широкой натуры, бузила по-своему. На кухне у нас всегда роились соседки и подруги. Стоял дым коромыслом. Женщины мерили бёдра и талии, высоко поднимали юбки, обнажая, стройные и не очень, ноги, спорили до хрипоты, у кого лучше фигура, и даже делали на дверях зарубки для аргументации совершенства форм и линий. Окончательно рассорившись, они садились пить чай с домашним печеньем, то есть раскуривали трубку мира по-славянски, и тогда всё затихало и успокаивалось. Где-то под пятьдесят бабушка встрепенулась, решила заработать себе пенсию, устроившись в Летний кинотеатр в конце улицу Щорса, ныне Лучкая. Так я увидела Ужгород в другом ракурсе, со стороны университетской библиотеки. Школьницей - со стороны Подградской, там жили мои одноклассники. Зимними снежными вечерами извилистая Подградская была похожа на живую иллюстрацию к сказкам Андерсена. Но все дороги вели сюда, к нашему дому. Отсюда всё начиналось и заканчивалось, рождалось и умирало. Здесь начиналась малая родина. Здесь сосредотачивалось всё: жизнь, страсти, ревность амбиции. Но об этом в другой раз.

13654191_1212311545472776_8284170865625378038_n

Оставить комментарий

Комментаторы, которые будут допускать в своих комментариях оскорбления в отношении других участников дискуссии, будут забанены модератором без каких либо предупреждений и объяснений. Также данные о таких пользователях могут быть переданы правоохранительным органам, если от них поступил соответствующий запрос. В комментарии запрещено добавлять ссылки и рекламные сообщения!

Комментариев нет
]]>